Женский Петербург
Мода
Звезды
Красота и здоровье
Любовь и секс
Психология
Карьера
Дом и интерьер
Рецепты
Семья и дети
Отдых
Смотреть
Новости
Рио 3D

Карта сайта

Культура

Сначала – Театр. Остальное – неважно

БуровНиколая Витальевича Бурова многие знают как главу комитета по  культуре Санкт-Петербурга, человека решающего многие важные вопросы, постоянно занятого, его время расписано по минутам. Но управление культурой нашего города – не единственное призвание Бурова. Николай Витальевич опытный актер, имеющий в своем творческом репертуаре множество ролей, сыгранных в разных странах и во многих городах СССР. Накануне его 55-летия, мы хотели бы поговорить с ним именно как с актером, которому есть что поведать миру.

 − Николай Витальевич! Раз уж мы говорим исключительно о творчестве, позвольте начать наш разговор с вопроса о творческом кредо, или актерском девизе.
 − Девиза, который можно было бы выразить одной-двумя фразами, нет, я никогда не задумывался об этом. Но у меня всегда была та закладка, которая была дана в актерской школе, на нашем курсе Татьяны Григорьевны Сойниковой, Бабы Тани, как мы ее ласково называли. Она была одной из создательниц нового ТЮЗа, одним из лучших педагогов актерского мастерства. У нее никогда не было огромного количества звезд среди выпускников, но все мы, окончившие ее курсы, всегда вспоминаем, что мы получили очень хорошую школу. И кроме школы там был еще такой момент: она действительно занималась нашими личностями, для того чтобы, придя потом в театр, мы не обманулись в своих ожиданиях. Она не объясняла, что такое театр во всей глубине своих взаимоотношений – он ведь разный! Она давала ощущение ответственности перед профессией. Поэтому, наверное, у меня такая закладка и осталась: если я служу в театре, то театр в правой руке. Все остальное – в левой, или вообще нигде. Сколько фильмов осталось не сыгранными, сколько осталось неисполненных «халтур», как сейчас говорят, −  а все из-за большой занятости в репертуаре. Я служил в двух театрах – в ТЮЗе и в Александринке, у меня были спектакли в бывшем Кировском, ныне Мариинском театре, были спектакли, которые мы сейчас назвали бы антрепризными. Например, я 200 раз сыграл в Театре эстрады «Ужасных родителей» Жана Кокто, а для спектакля неосновного репертуара это очень много. Но главным всегда оставался свой театр. Поэтому за всю мою жизнь у меня был только один больничный лист – когда я сломал ногу так, что полтора месяца ходил только на костылях, но по прошествии полутора месяцев я приходил, снимал в гримерке гипс, потом играл, снова надевал гипс. Вообще болеть всю жизнь некогда было, театр занимал всю жизнь и все пространство. К тому же хотелось и на радио поработать, и в кино все же сниматься. Так что болеть я не мог себе позволить. Даже когда со мной по осени случалась моя постоянная беда: в первых числах ноября мне ставили в репертуаре три подряд спектакля, где у меня главная роль, я подхватывал температуру под сорок градусов и в таком состоянии играл все эти дни, потому что я не собирался сдаваться и спектакли отменять. Зритель не должен терпеть наши слабости – да в театре и не должно быть слабых мест. Когда пятнадцать лет назад умерла моя мама, то утром на похороны меня отпустили, вечером был прогон, а уже через день у меня была премьера «Хозяйки гостиницы». Потому этот спектакль, который мы сыграли 201 раз, как-то связан у меня в сознании с мамой: мама ушла, а «Хозяйка» пришла. Да и с каждым спектаклем, особенно если у него длинная жизнь, связана какая-то история. Я считаю, что длинная жизнь спектакля – это правильно. Надо, чтобы зритель жалел о том, что спектакль кончается, что его снимают, – а не относился к этому равнодушно. Актер всегда должен помнить о том, что он состоит на службе у зрителя, а не наоборот. Помнить, что театр должен оказывать поддержку народу, как всегда было в нашей стране − начиная с войны 1812 года, когда вдруг русская сцена из развлекательной стала серьезной общественной трибуной. И так до века XX, когда в период Великой Отечественной войны театры вновь взяли на себя такое служение – и театр Музкомедии, оставшийся здесь, и остальные, уехавшие в эвакуацию. Единственное, что не нужно, пожалуй, дожидаться таких серьезных испытаний, чтобы театр вновь повернулся лицом к своему зрителю, надо служить ему всегда. Будучи свободным от идеологии, театр не имеет права быть свободным перед обществом, которое его содержит.


 − Николай Витальевич, как вы думаете, не является ли такое истовое служение театру суррогатом жизни? Подменой?
 − Театр, как и вообще искусство, − выдумка, которая обладает, согласитесь, большой долей наркотического очарования. Плюс к тому для того, чтобы заставить зрителя действительно сопереживать,  надо самому обладать немножко «сдернутой башней». С нормальной  в театре делать нечего, ничего не получится. Это что-то сродни врачебной клятве: раз уж взялся за это дело, то, пока не уйдешь, – должен служить. Самозабвенно. Нет, конечно, мы все живые люди и не можем быть свободны от нашей жизни − с этим климатом, этими ценами, соседями, школьными оценками детей, политическими программами. Про себя могу сказать, что мне крайне повезло – после института я не уехал по распределению (хотя, наверное, и там бы не пропал), а остался в родном городе и сразу же попал в ТЮЗ Корогодского. А лучше этого театра тогда, пожалуй, был только БДТ. Представьте себе компанию: Корогодский, рядом два молодых режиссера − Додин и Фильштинский, и дальше такая труппа: Оля Волкова, Ира Соколова, Тоня Шуранова, Юра Каморный, Коля Иванов – и далее, далее, далее… Это была блестящая труппа – причем труппа единомышленников! Я там вообще единственный оказался со стороны, все остальные были так или иначе завязаны на Корогодского. К счастью, меня очень хорошо приняли – и за четыре года я не только переиграл практически весь репертуар, но и нашел друзей, которые, можно сказать, сделали из меня человека. Когда я пришел в Александринку, то это тоже был совсем другой театр, нежели сегодня, нежели десять лет назад. Театр меняется, как и наша жизнь, быстро. А тогда я попал в труппу, имевшую свои правила и традиции – в чем-то, может быть, смешные, «тормозные» − но это были традиции Александринки. Мы очень много ездили на гастроли. И чувствовали, что мы нужны зрителю. Сейчас тоже все ездят – но все больше в Америку, в Японию – а по стране почти нет. А ведь там ждут нас, потому что тянутся именно к петербургской школе.


 - Расскажите, пожалуйста, свою гастрольную историю. Любимые города, поездки?
 − Хороший вопрос. Начать надо с того, где мы вообще играли. В Северной Америке играл, в Японии играл, в Польше и Чехии бывал, но самое главное, конечно, – СССР. Я сразу влюбился в публику Алма-Аты, это чудо. Очень любил всегда Самару – это чуть-чуть «вздернутая», но очень хорошая публика. Мне очень нравится московский зритель – благожелательный. Из отдаленных поездок очень любил Красноярск. Это я называю города, где был не раз и не два. А вообще, конечно, по стране поездил и походил много – и с маленькими концертными бригадами, и с театральными труппами. Куда-то снова хочется попасть – например, в Якутске я не был лет двадцать пять. Но самые любимые, конечно – Самара, Новосибирск, Красноярск, Сочи, Алма-Ата, Ереван, Тбилиси, Баку. И везде – свой особый зритель.


 − С уходом со сцены вы скучаете по зрителю?
 − Вы знаете, даже у самого наглого и раскрепощенного актера все равно есть какие-то этапы в развитии. Есть этап испуга перед публикой. Поначалу это простительно, но потом надо уже уметь управлять залом. Чувствовать его. Я, не люблю маленькие залы – мне нужен большой, на тысячу человек. Я такими залами управляю –  как на спектакле, так и «ораторствуя». Надо просто научиться угадывать «провальные» зоны. Конечно, это приходит с опытом и с наличием главных ролей, когда ты три часа не сходишь со сцены. Но, конечно, помимо твоего личного контакта со зрителями для полной уверенности у тебя должен быть прочный тыл – хорошая пьеса, хорошие партнеры, хорошая постановка, декорации, костюмы, свет. Нет, я никогда не относился к публике презрительно. Более того, я всегда боялся, что меня кто-то из публики будет жалеть. Поэтому, когда мне исполнилось пятьдесят, я снял какие-то свои спектакли, которые очень любил, но в которых был нужен более молодой герой. Публика должна жалеть о том, что этого больше не увидит, а не о том, что она это видит.


 − А сам вы любите быть зрителем?
 − Быть зрителем – это труд. И если этот труд в радость – обожаю. А зрителем, конечно, быть надо. Без этого нельзя. Иначе окажешься в замкнутом, узком пространстве.


 − А сложно «переключать голову» на «просто зрителя»?
 − Совершенно нет. Конечно, где-то на заднем плане у меня идет какой-то анализ, но я не могу сидеть в зале как критик, нет. Попадаю под власть, под обаяние театра – и все. С удовольствием детские спектакли до сих пор смотрю. Ведь театр – это одна из человеческих радостей.


 - Обычно спрашивают о любимых ролях или о не сыгранных. А я хочу вас спросить, не было ли у вас роли, которая была не нужна, лишней роли?
 − Наверняка что-то было, что меня раздражало, но сейчас не вспомнить. Ко всем ролям относился всегда как к своим детям: даже если он хроменький, слепенький – разве его любить меньше будем? Наоборот, пожалеем, приголубим, больше оберегать станем. Так и с ролью. Ну и опять же мне везло. Потому что мои главные и знаковые роли доставляли мне огромное удовольствие, воспитывали меня, оставались в памяти навсегда.


 − Расскажите поподробнее.
 − Например, очень странная роль в «Борисе Годунове». Почему странная? Мне было 23 года, а уже ТЮЗ Корогодского дает мне роль Годунова. Сначала это было бешеное насилие над собой – я просто банально еще не владел какими-то вещами. Но эта роль, именно через это насилие, очень сильно меня воспитала. Там же, в ТЮЗе, была роль Вожака в «Бэмби». По-моему, великий спектакль, так по достоинству и не оцененный. То есть напротив, все мои роли  дороги мне. Все нужны. Нужна была моя роль чтеца в Мариинском театре, нужны была «Хозяйка гостиницы», «Ужасные родители», «Пигмалион» − все эти спектакли дали мне прекрасных партнеров, прекрасную жизнь на сцене. Даже неудачная моя роль Дон Жуана – тоже была нужна. 


− Последний вопрос. Со зрителем понятно, а сцена? Честно – вы скучаете по сцене?
 − Честно? Ночью – довольно часто просыпаюсь. Днем – скучать некогда.

 
 
чулки как выбрать, с чем носить

Читать
Слушать
Thirty Seconds to Mars - This is War
Мода | Звезды | Красота и здоровье | Любовь и секс | Психология | Карьера | Дом и интерьер | Рецепты | Семья и дети | Отдых
Copyright © 2011   "Женский Петербург".   Все права защищены.