|
 За роман «Harmonia celestae» ему прочат Нобелевскую премию. Переведенная на два десятка языков история древнего мадьярского рода, где бурный двадцатый век переплетается с не менее бурным семнадцатым, вышла наконец и на русском.
– Ваша книга «Harmonia celestae» рассказывает о семье. Почему сейчас читателям вновь стал интересен семейный роман?
– Это очень простая форма. Взаимоотношения, связи, которые есть в семейном романе, всем хорошо известны. А читателю нравится читать то, что ему уже хорошо знакомо, и думать, что он знает больше, чем писатель. В семейном романе как форме много энергии. Но в ней есть опасность ностальгии, особенно если речь идет об аристократической семье. А для меня ностальгия – это синоним обмана и лжи.
– Изучение прошлого семьи, которому вы посвятили много времени, как-то изменило ваше отношение к своей семье?
– Работа над романом длилась девять лет не потому, что изучение прошлого столько времени заняло. Мне казалось что стоит мне прочитать все книги, рукописи, документы ХVI – ХVIII веков, относящиеся к моей семье, – и большая часть работы будет закончена. Но получилось совсем не так. Все, что я узнал, мне пришлось забыть, чтобы потом все создать по новой. Естественно, я очень много нового узнал о семье – много маленьких историй. Но тайны никакие мне не открылись – ни большие, ни маленькие. Отчасти потому, что никаких тайных дневников мне обнаружить не удалось. Переписка, которую я нашел, оказалась очень интересной, но тайных дневников я не нашел, наверное, потому, что семья всегда была близка к власти, к высшей власти, и поэтому ее представители были всегда страшно заняты.Человек. находящийся у власти, тайных дневников не пишет. Только тот, кто хочет избежать власти, или тот, кого из власти изгоняют.
– Название романа отсылает к музыкальному произведению, которое написал ваш предок. Фигура этого человека для вас чем-то особенная?
– Как ни странно, на этот вопрос я могу хорошо ответить. Этого моего предка звали Пал Эстерхази, и родился он в 1635-м, а умер в 1712 году. И в истории нашей семьи это был, наверное, второй по значимости человек. Он был вторым сыном в семье, и это значит, что его воспитывали как интеллигента, как человека, который посвятит себя наукам. Он сидел в библиотеке, пописывал стихи, ну и музыку сочинял. Но в 1652 году случилась битва, в которой погиб его старший брат. И наутро после гибели брата, в 16 лет, он вдруг стал хозяином всего. Ему пришлось взять в жены 8-летнюю девочку, чтобы не распались владения. Он вынужденно стал полководцем, это был как раз такой период, когда Венгрия сражалась против турок. Я должен признать, что полководцем он оказался более успешным чем в качестве моего коллеги. И в одно мгновение он стал вторым человеком в государстве после короля. Но при этом он всегда жаждал вернуться в библиотеку. И в 1711 году он составил сборник музыкальных произведений, одним из которых стала «Harmonia celestae». Красная армия помогла мне избавиться от всего семейного наследства, но эта музыка мне осталась.
– Сейчас часто говорят о кризисе понятия семьи в современном обществе. Это надуманно или есть основания считать так?
– Это все равно что о романе говорить. Всегда говорят: вот кризис романа наступил. Семья как структура, конечно, сильно изменилась. Я всегда жил в семье, в доме, где нас – братьев и сестер – было четверо, и мне нравилось и хотелось жить в доме, где четверо детей. Так что я могу очень много хорошего сказать о семье, но мне очень не нравится, когда политики определенных взглядов начинают человеку внушать, что единственная ценность в обществе – это семья. Потому что семья – это дело действительно удивительное, фантастическое, но и кошмары все тоже происходят в семье. И обманы, и насилие, и лживые идеализации – это тоже все относится к семье. И мне кажется очень важным понимать, что разумная цельная жизнь возможна и вне семьи.
– Русский роман, как вы сами признаетесь, достаточно сильно повлиял на вас. А современная русская литература вам интересна?
– Сказать, что меня интересует русская литература, – это мало сказать. Европейский писатель не в состоянии не соприкасаться с русской литературой. Современная российская проза интересна тем, что делает современный писатель с этим огромным богатейшим наследием, и также тем, что он делает с этим постсоциалистическим состоянием. Для венгерского писателя обе эти отправные точки работают иначе.
Венгерского романа ХIХ века в принципе не существовало, и нам приходится исходить из несуществующей традиции или из пустоты, находящейся на ее месте. И отношение к диктатуре разное. Между тем, что длится 40 лет и 80, – огромная разница. Современный российский писатель физически не может быть знаком с тем, кто жил до диктатуры. Даже бабушки уже выросли в этом лживом мире. Кроме того, для венгров и, скажем, чехов эти 40 лет означали только поражение бесконечное. А для тех, кто вырос в советском обществе, были и победы. Здесь я более явно вижу борьбу между прошлым и настоящим, она более выражена. Еще можно видеть радость от свержения прежних идолов, возможности посмеяться над прежними иконами, которой у нас уже нет. В венгерской ситуации вставить Сталина в порнографическую сцену – бессмысленно. Не то чтобы это была плохая шутка, просто недостаточно смешная. Если бы я такую сцену написал, я бы ее из своего романа вымарал. А Сорокин, скажем, не вымарал. Не потому что я более требователен, просто отношения другие.
– А написать что-то о России вы никогда не хотели?
– Я всегда думаю о том чтобы написать что-то о России. Меня настолько не оставляет в покое Гоголь, что не знаю, что с ним делать. Не знаю даже, что получится.
|
