Женский Петербург
Мода
Звезды
Красота и здоровье
Любовь и секс
Психология
Карьера
Дом и интерьер
Рецепты
Семья и дети
Отдых
Смотреть
Новости
Рио 3D

Карта сайта

Культура

Все, кто блистал в тринадцатом году, – Лишь призраки на петербургском льду…

Георгий Иванов, Ирина ОдоевцеваПожалуй, ни одна из пар Серебряного века не была так призрачна и феерична, как семейная чета Иванов − Одоевцева: «лощеный сноб» и «маленькая поэтесса с огромным бантом». Об их знакомстве, их предыдущих (и последующих) браках известно мало, широкому кругу публики – практически ничего. Зато мемуары − «На берегах Невы» и «На берегах Сены» Ирины Одоевцевой и «Петербургские зимы» Георгия Иванова − читаны многими. Кем-то – как скрупулезно верные биографические источники, кем-то – как клевета и ложь. Ни Иванов, ни Одоевцева не стоят в сознании читателя как великие поэты – но их имена навсегда и неразрывно связаны с Серебряным веком.

И Георгий Иванов, и Ирина Одоевцева относятся скорее ко «второй волне» начала XX века. Он родился в 1894 году, она – полугодом позже, но судьба свела их лишь через четверть века, невзирая на то, что все эти годы они дышали одним воздухом, ходили одинаковыми улицами и знакомились с одними и теми же людьми. Иванов рано стал известен в петербургской богеме: уже в 1911 году он выпускает сборник «Отплытие на о. Цитерну», удостоившийся отзывов таких мэтров, как Брюсов, Гумилев и Лозинский, которых вчерашний кадет очень быстро называет своими хорошими знакомыми наряду с известными ему ранее Михаилом Кузминым, Георгием Чулковым, Игорем Северяниным, Александром Блоком. Впрочем, это не было пустым бахвальством: Георгий Иванов действительно скоро вошел в литературные круги своего времени. Да, он получил не самое лестное прозвище: «модистка с картонкой, переносящая сплетни из дома в дом». Да, со временем его стали называть «Жорж Опасный» − за неизживаемую любовь к сплетням. Да, о нем слагали злые стихи:

Во дни военно-школьничьих погон
Уже он был двуликим и двуличным:
Большим льстецом и другом невеличным,
Коварный паж и верный эпигон.
                                          (И. Северянин)
и писали злые отзывы о его не всегда чистоплотной сексуальной жизни: «Лоснясь от бриолина, еще не растекшегося по всему лицу, украдкой целовали Жоржики Адамовичи потные руки Жоржиков Ивановых и сжимали друг другу под столом блудливые колени» (Борис Лившиц).
Одно неоспоримо: Георгий Иванов – это явление Серебряного века. Его кривое зеркало и одновременно самое истинное, быть может, лицо.
   
    Ирина Одоевцева уже некоторое время была известна в Петербурге как «ученица Гумилева» − это было ее практически официальным наименованием. 30 апреля 1920 года он представил ее своему старому другу: «Я молча подаю руку Георгию Иванову. В первый раз в жизни. Нет. Без всякого предчувствия». Ни предчувствий, ни особых чувств в Ирине Одоевцевой это знакомство поначалу не всколыхнуло – кроме разве что того дикого, жадного интереса, с которым эта хрупкая девочка впитывала все, что происходило вокруг нее «в те баснословные года». Да и какие чувства, когда она регулярно встречается с самим Гумилевым, своим учителем и наставником, с удовольствием заводя знакомства с его кругом – но не более того. Несомненно, импозантный Иванов не сливается с чередой случайных лиц, «маленькая поэтесса» его запоминает: «Он высокий и тонкий, матово-бледный, с удивительно красным большим ртом и очень белыми зубами. Под черными, резко очерченными бровями живые, насмешливые глазки. И… черная челка до бровей». Однако еще целый год, кроме неприкрытого, но исключительно «литературного» интереса, ничто их не будет связывать.

    К моменту их встречи и Иванов, и Одоевцева уже успели узнать, что такое семейная жизнь. Правда, в воспоминаниях, писанных более полувека спустя, «маленькая поэтесса» утверждает, что ее брак был фиктивным, ибо «отец не хотел отпускать меня в Петербург одну, поэтому я предложила своему кузену спасти меня, заключив фиктивный брак. Фамилию Одоевцев я придумала ему сама». Казалось бы, логичная в начале XX века история для положения барышни из хорошей семьи – если не считать того факта, что семья Гейнике (Одоевцева – урожденная Ираида Густавовна Гейнике) жила в Петербурге, а потому не совсем ясно, куда не хотел отпускать девушку заботливый отец. Кроме путаницы с первым браком, не все так просто и с датой появления Ирины на свет: есть четыре официальных года рождения Одоевцевой – по крайней мере, эти числа она нигде не опровергает, а, загадочно улыбаясь, соглашается с ними со всеми: от 1895-го до 1903 годов. С Ивановым дело обстоит иначе: его брак с танцовщицей мейерхольдовского театра по имени Габриэль Тернизьен вряд ли был фиктивным, несмотря на практически полное замалчивание этого факта биографии поэта: по крайней мере, у семейной четы родилась дочь. Иванов развелся с Тернизьен в начале 1920-х годов – и здесь вновь начинается химерическая путаница, потому что, по разным источникам, это произошло то ли в 1920-м году, то ли уже в эмиграции. Впрочем, вторая версия вызывает сомнения, потому что как иначе в сентябре 1921 года Георгий Владимирович мог заключить новый брак? Разве что списать это недоразумение на послереволюционную путаницу, когда на документы о заключении «старорежимных браков» не обращали особого внимания?

    Кроме путаницы документационной в личной жизни Георгия Иванова были недосказанности и запутанности совсем другого толка. «Его сексуальная жизнь – довольно странная картина», − отмечает один из современников. «Страсть к красивым простолюдинам в военной форме, мелкие авантюры (попросту говоря – шантаж) с поклонниками жены − красотки, так демонстративно уведенной им от лидера поэтического поколения Николая Гумилева», − вторит современный нам биограф. Многолетняя то ли связь, то ли дружба с «Жоржиком Адамовичем», так убийственно заклейменная отзывом Лившица. Тесные отношения с Михаилом Кузминым. Что ж, Серебряный век не был чужд однополых отношений – быть может, они не миновали и «лощеного сноба» с таким чувственным, таким манящим «ярко-красным ртом». «Георгий Иванов слагал легенды о современниках и стихи. И собственную жизнь, и свою поэзию он сумел так же обратить в легенду» − так пусть это останется за легким флером таинственности.

    Как ни странно, но в судьбе своего старого приятеля и любимой ученицы, «почти жены» именно Гумилев сыграл значительнейшую роль. И дело даже не в том, что знакомство людей его ближайшего окружения было неминуемо – в конце лета 1920 года Гумилев «решил расширить сферу своей деятельности» и проводить поэтические занятия и заседания с теми из молодых поэтов, кто уже сделал себе имя. Естественно, что в их число вошла уже ставшая известной Ирина Одоевцева – а сами занятия часто посещал на правах мэтра и приятеля мастера Георгий Иванов. В условиях разрухи, холода и голода инициатива Гумилева просуществовала недолго, но, как пишет Одоевцева, «если бы этих заседаний не существовало, я, по всей вероятности, не стала бы женой Георгия Иванова».

    Ни Иванов, ни Одоевцева не оставили каких-либо восторженных воспоминаний о периоде своего романа. Почему-то в ее воспоминаниях даже этот период дается исключительно сквозь призму Гумилева – сознательный ли это литературный прием или автор, не отдавая себе отчета, проговорилась в том, что было для нее по-настоящему важным в то время?

 − Хорошо, что вы нравитесь Жоржику Иванову. Вы ему даже очень нравитесь, но он мальчик ленивый и за вами никогда ухаживать не станет и в верные рыцари вам не годится.

    Подобные наставления Одоевцевой приходилось слышать не только от Гумилева – многие, даже не знающие о ее романе с Ивановым, просто как предостережение твердили: «И никогда, слышите – никогда! – не выходите замуж за поэта!» Предостережения были напрасны. Не преуспел даже Гумилев, так красочно предупреждавший: «Не люди, а какие-то произведения искусства. Оба – и Ваш Жоржинька больше, чем Адамович. Ни дать ни взять этрусская ваза. Но за этрусскую вазу, как бы она Вам ни нравилась, выходить замуж невозможно».

    Однако вскоре Гумилев вынужден был признать, что ошибался – Иванов и Одоевцева официально стали женихом и невестой:

 − Вот никак не думал, не гадал. Мне всегда казалось, что Вы можете влюбиться в одного только Блока, а Жоржик, Оцуп и все остальные для Вас безразличны и безопасны.

    Что это было – ревность мэтра или получившего отставку возлюбленного, простая забота о молодой девушке, встающей на трудный путь? Так или иначе − все мрачные пророчества не сбылись: 10 сентября 1921 года Георгий Иванов и Ирина Одоевцева вступили в брак – пользуясь новым на тот момент термином, «расписались». Их свадебное путешествие началось лишь через год, а пока молодожены живут в пустующей квартире тетки Адамовича на Почтамтской улице. Адамович проживает там же – они с Ивановым еще не стали смертельными врагами, как будет чуть позже, после отъезда первого в эмиграцию.

    В 1922 году супруги порознь уезжают – изначально планировалось поехать в простое свадебное путешествие в Ригу, где у отца Одоевцевой была своя контора. Ирина Густавовна бегала по знакомым, собирала заказы на подарки, строила планы о том, что будет делать по возвращении. Иванов уехал в Берлин первым, она присоединилась к нему чуть позже, после чего они оба отправились в Париж, где и осели на долгие годы. Чуть припозднившийся медовый месяц растянулся на всю жизнь.

    «Брак двух поэтов почти полностью исключал быт. Здесь ценились интересная беседа, гости, разговоры, книги, искусство», − пишет биограф. («Поговори со мной о пустяках / О вечности со мной поговори», − пишет Иванов в одном из стихотворений с прозрачным посвящением: «И. О.»). Однако это в России, в обеспеченной семье, легко вести умные разговоры и не думать о еде. Эмиграция, особенно для тех, кто отказался, как Иванов, принять иностранное гражданство, − дело другое. Да, Ирина Одоевцева в самые страшные моменты нищеты умудрялась носить кокетливые шляпки и ленточки; да, они оба были закалены голодными петербургскими годами – но их французскую жизнь первых лет сложно назвать легкой и беззаботной. Впрочем, когда в один из самых тяжелых моментов у Одоевцевой появилась возможность начать безбедную красивую жизнь с богатым поклонником, она выбрала то, что было для нее естественно, – любовь, то есть нищего Иванова.

    В эмиграции ни он, ни она не оставляют литературной деятельности, регулярно проводят на квартире у Мережковских заседания общества «Зеленая лампа», учат молодых поэтов. В эти годы Иванов писал свои лучшие, по свидетельству многих, стихи, «сделав из личной судьбы (нищеты, болезней, алкоголя) нечто вроде мифа саморазрушения». Впрочем, миф и очередная химера гнездились не только в творчестве: «Таким – без возраста, без пола, без третьего измерения (но с каким-то четвертым) – он появлялся». Эти строки Нины Берберовой, нарисовавшей в своих мемуарах «Курсив мой» не самый приятный образ Иванова, являются одной из лучших характеристик всей его жизни.

    Впрочем, к старости Иванов меняется – по крайней мере, он пишет об этом той же Берберовой: «На старости лет я особенно стал чувствителен к вниманию, ласке, улыбке дружбы», «Я не заслуживаю, вероятно, ни внимания, ни дружбы – но от этого не уменьшается, может быть, увеличивается, напротив, потребность в них». Эти строки разных писем отправлены в 1950-х годах, когда поэт уже стоял на краю могилы – и понимал это. Неизменным через эти годы он пронес одно: любовь к жене и заботу о ней. Смертельно больной, он пытался хлопотать о ее будущем, рассылал письма с просьбами не оставлять ее после его смерти. Переживал за будущность ее таланта, которому до того момента являлся поддержкой и опорой. В общем, в пух и прах разбивал сравнение себя с красивой, но равнодушной этрусской вазой.

    А еще неизменной осталась какая-то дьявольская ирония, которой так боялись по ту и по эту сторону границы («Жорж Опасный»!). Остроумие и необычайная колкость языка – теперь уже в свой адрес − и по какому поводу!

Отчаянье я превратил в игру –
О чем вздыхать и плакать в самом деле?
Ну, не забавно ли, что я умру
Не позже, чем на будущей неделе?
                                     Август 1958.
    Через неделю Георгия Иванова не стало – он умер «на больничной койке, чего всегда боялся, − пишет Одоевцева, − короче, в 1958 году я стала вдовой поэта». 

    Одоевцевой было суждено пережить еще один брак: после смерти Иванова она переехала в дом престарелых под Парижем, в местечке Гарнье, где познакомилась с русским эмигрантом, бывшим парижским таксистом, писателем Яковым Горбовым. Их встреча также полна неожиданностей и почти мифологична: всю войну Горбов носил на груди роман «Изольда» авторства жены Георгия Иванова. И он, и книга были ранены одной пулей – возможно, именно томик романа и спас ему жизнь, смягчив ранение. В конце 1970-х годов Одоевцева приняла его ухаживания, но «молодые» прожили вместе недолго – в начале 1980-х годов Яков Горбов скончался, оставив невыполненными все те многочисленные планы, которые были у супругов – творческие, житейские, семейные…

    В 1987 году Одоевцева возвращается в Россию. Ей суждены были три недолгих года на родине, изданные при жизни мемуары, ураганная слава и статус «вдовы поэта» Георгия Иванова, оставшийся в веках.

    И какими же надо было обладать дерзостью, мужеством и подсознательной склонностью к мистификации, чтобы после всех выпавших на их долю невзгод и волнений остаться в памяти потомков как пара, вызывающая из глубин Серебряного века легкие и страшные строки любимого ими Кузмина:

Дважды два – четыре,
Два да три – пять.
Вот и все, что мы можем,
Что мы можем знать…

 
 
чулки как выбрать, с чем носить

Читать
Слушать
Thirty Seconds to Mars - This is War
Мода | Звезды | Красота и здоровье | Любовь и секс | Психология | Карьера | Дом и интерьер | Рецепты | Семья и дети | Отдых
Copyright © 2011   "Женский Петербург".   Все права защищены.